Бенедикт Андерсон в «Воображаемых сообществах» объяснял — почему Бразилия не восстала против метрополии. Все испанские колонии восставали: Мексика, Аргентина, Чили — все. А португальская Бразилия — нет. И вот почему.
Напомню про испанские колонии, чтобы был понятен контекст. Революцию там делали богатые креолы. Это потомки белых, родившиеся уже в Америке. Там как было приехал из Испании — ты peninsular, настоящий, «белый господин», можешь занимать любые посты. А твой сын, даже если он белый как снег и богаче тебя в десять раз, — уже креол, «местный», не то, чтобы даже полукровка, но вот пил молоко индейской кормилицы, или вообще просто контачил с местными — и все, ему дорога на самый верх закрыта. Губернатором не стать, генералом не стать. Деньги есть, власти нет. Андерсон пишет об этом прямо:
Разные карьерные возможности для креолов» были ключевым фактором их недовольства
Их это, естественно, бесило. Они были богатые, образованные, читали Вольтера, печатали книжки в местных типографиях — сказали себе – а чем мы хуже — и пошли делать революцию. Вот как Бернардо О'Хиггинс, основатель независимой Чили, был сыном испанского вице-короля той же Чили – только внебрачным, от местной. Не могу занять место своего отца, потому что такие в испанских колониях порядки – ну, тем хуже для испанских порядков.
А теперь смотрим на Бразилию. Креолы там были такие же богатые и такие же карьерно неполноценные, как и везде в Латинской Америке. Португальцы к ним относились ничуть не лучше испанцев. Но есть одна деталь, которую Андерсон подмечает, ссылаясь на историка Жозе Мурило де Карвалью. В его книге «Воображаемые сообщества» есть замечательное примечание. Де Карвалью выделяет два ключевых отличия испанских колоний от португальской Бразилии.
И оба связаны с доступом к знаниям.
Во-первых, образование. Андерсон пишет:
«Если в испанских Америках «в том, что со временем стало тринадцатью разными странами, действовали в разных местах двадцать три университета», то «Португалия систематически противилась созданию в своих колониях каких бы то ни было институтов высшего образования, не рассматривая в качестве таковых лишь теологические семинарии»»
. Высшее образование можно было получить только в метрополии, в Коимбрском университете. То есть бразильские креолы, если и хотели учиться, должны были ехать за тридевять земель, в Португалию.
Во-вторых, и это, пожалуй, ещё важнее, — типографии Андерсон приводит слова историка Стюарта Шварца:
«в течение первых трех столетий колониальной эпохи в Бразилии не работало ни одной типографии».
Ни одной! Представьте себе. В то время как в испанских колониях вовсю печатали книги, газеты, памфлеты — тот самый «печатный капитализм», который, по Андерсону, и создаёт воображаемые сообщества наций, — в Бразилии царило информационное молчание. Физически негде было напечатать воззвание, негде прочитать про свободу и равенство.
И вот что получается. Восстают не просто богатые и униженные. Восстают богатые, униженные и начитанные. У испанских креолов были университеты и типографии — у них были идеи, была публичная сфера, где эти идеи обсуждались. У бразильских креолов не было ни того, ни другого. У них было богатство и была обида, но не было интеллектуального топлива, чтобы превратить эту обиду в политическое действие.
(А как же Бразилия стала независимой? А это другая история, войска Наполеона прогнали из Лиссабона португальского короля, он уехал в Бразилию, и объявил, что здесь «правильная Португалия»
, а в Лиссабоне сидят узурпаторы. А когда англичане прогнали Наполеона, то король вернулся домой, а его сын остался в Бразилии, и с согласия отца объявил себя бразильским императором)
Андерсон не случайно уделяет этому внимание. Для него Бразилия — это «интересное исключение», подтверждающее правило, что национализм — это не врождённое чувство, а продукт вполне конкретных социальных и технологических условий. Не будет печатного станка и университетов — не будет и нации, готовой сражаться за свою свободу.
